Прихожу в редакцию, умиленная до сиреневых соплей. Делюсь впечатлениями со всеми присутствующими. Девушки спрашивают, не проснулся ли во мне материнский инстинкт? Саша Алексеев уточняет, точно ли мальчик бился головой о мою руку, а не наоборот? А монтажеры интересуются, не убрала ли я лапку в варежке во время очередного подхода?

- Царьков, поехали со мной на выставку Александра Калинкина? Ты с ним учился, насколько я помню?

- Да-да. Этот паразит вне конкурса проканал как воевавший в Афгане, а мы с Данилкой Маликовым на общих основаниях после армии экзамены сдавали.

- Молодец, Царьков! Талантом взял.

- Ну да. Только Сашка теперь кистью на  жизнь зарабатывает, а я вот кнопками.

*   *   *

- Уважаемый шеф-редактор, можно я поеду в пятницу на выставку художника Калинкина?

- Что-то я про такого не слышал.

- …

- Ты хочешь сказать: услышу?

- Ага.

- Я подумаю.

- А долго Вы будете думать?

- А что?

- А то, что я с ним уже договорилась. И теперь мне надо его попросить, чтобы он привел какого-нибудь своего друга, чтобы тот нам его похвалил. Вот.

- Наташа, ты же знаешь, мы так не работаем! Всё должно быть честно и объективно.

- Да, конечно. Я хотела сказать: пригласил коллегу, который бы высказал свое мнение о его работах.

- Хм. Дай журнал съемок. Хм…

- ?

- Ладно. Езжай!

*   *   *

- Алло, Александр, мы уже едем. Вы готовы?

- Да, ждем вас с самого утра.

- Друг на месте?

- Как и было обещано. Всю ночь вместе со мной картины развешивал. Только ради вас!

- О’k. Сейчас Царьков чаем с плюшками добалуется, и мы выдвигаемся.

*   *   *

Итак, «Хроники хроников». Многообещающее название. В галерее нас встречает высоченный хиппи в черных очках и шапочке-феске. Они с Царьковым начинают трясти друг другу руки и сыпать приветствиями на тарабарском языке. Неужели эти люди закончили институт пятнадцать лет назад? Подлетает еще один товарищ: пониже и в очках с обычными стеклами. Заливается канарейка, щебечут мужики, Наташа растерянно озирается.

Концептуальная живопись. Это вам не какая-нибудь сирень с подсолнухами. Бомжи, проститутки, алкоголики и прочая нечисть. И крысы - почти на каждой картине. Возлюбленный автором зверек, его фирменная фишка. На столе патефон, который заводится при помощи рукоятки, проигрывает пластинку без звука. Рядом на стуле – «хроник» Василий с туловищем из пивных баклажек, в кирзачах, тельняшке и крышкой от минералки в виде значка с рисунком Инь-Янь. Все это вместе с клеткой Кенора составляет некую тематическую композицию, сообщают друзья-художники. Царьков принимается с пониманием кивать головой и сыпать профессионализмами.

Чувствую, мне пора начинать отстаивать интересы обывателя.  «Давайте ближе к делу. Кто тут Калинкин? Я желаю задавать ему вопросы!» «Вот Калинкин», - показывает мне Царьков на Маликова. Потом выясняется, что Калинкин – это не он, а тот, что пониже ростом. Мужики ржут. Я требую прекратить маскарад и перейти к серьезной беседе за жизнь. Калинкин прикидывает наметанным взглядом, что рядом с кенором он будет смотреться выгоднее, подсаживает меня к хронику Василию и начинает парить. О времени и пространстве, которые он своим искусством стягивает воедино. О доброте и свете, который несут его картины. О том, что прошлое сумрачно, будущего вообще нет, а настоящее – в его работах. А посему он не желает говорить о своей биографии, а желает говорить исключительно о живописи. Но искусство словами описать нельзя, смысл картин объяснить сложно, а их стиль назвать и вовсе невозможно. Пушной зверь писец, как говорится, вышел на дорогу.

При этом Калинкин бросается в меня умными терминами, которые ступорят мой и без того плавящийся мозг, а Царьков с видом знатока морщит лоб и всем своим поведением намекает на то, что мне не понять высоких идеалов искусства. Да, притворно сочувствует он, это настоящие художники, Наташ, а не какие-нибудь рафинированные пленэрные мазилы.

Пытка длится около часа. Периодически Маликов берет швабру и начинает мыть за посетителями полы. Это тоже, видимо, композиционное решение. Тяну клещами из упирающегося Калинкина хоть какие-то «земные» подробности его жизни. И чувствую себя соковыжималкой, в которую без разбору забрасывают и апельсины, и резиновые галоши, и которая из всего этого должна приготовить вкусный сок. Царьков, отмотавший на телевидении  серьезный срок, помогает, как может.

Спрашиваю:

- Скажите, Александр, почему вы решили заняться живописью? С чего все началось?

- Ну… Э… Я даже не знаю, как это… Вопросы вы какие-то задаете!..

Царьков:

- Санёк, все просто. Наташа хочет услышать примерно следующее: «Иду я как-то раз по улице. И падаю, твою мать, в канализационный люк. Вылезаю как черт, грязный, весь в говне. Иду дальше, матерюсь, очищаю ботинки, по асфальту говно размазываю. Смотрю: а красиво получается!!! Стану-ка я художником». Да, Наташ, я правильно тебя понял?

Я киваю, давясь от смеха. Заходит хозяйка галереи и просит нас не выражаться. У нее в соседней комнате клиенты, которые выбирают картину, вышитую крестиком, и про «говно» слушать не хочут.

Продолжаю наступление на творческую личность:

- А как ваше увлечение сказывается на вашей обыденной жизни. На семье, на жене опять же?

Царьков знает и об этом. Плохо сказываются на супругах замашки живописцев. Живут жены в старых джинсах и без духов. Как можно покупать духи, когда растворитель закончился? Тут без вариантов: настоящий художник покупает растворитель. А жена что? Хочешь – пользуйся, не хочешь – воняй дальше по-своему.

Всё. Время, отпущенное мне на беседу, подходит к концу. А в голове полный хаос. «Цигель, цигель, – суетится Царьков. - Давай, Наташ, быстренько синхрончики берем, и я еду дальше, снимать 35-летие липецкому троллейбусному движению». Театрально подкатывает глазки: весь-то он в заботах, весь в делах, аки пчела!

Ставим Калинкина рядом с картиной «Осеннее настроение», о которой он минуту назад вдохновенно рассказывал, как об идейном воплощении кризиса среднего возраста. Цепляем микрофон на свитер и просим повторить. Повторить не получается. Волнение перед камерой, и в результате -  красивые, высокопарные, но мало кому понятные спичи. Стандартная фигня. Требуем проще. Получается опять непонятно и не то.

 «Ну, про кризис среднего возраста. Вы же так хорошо говорили! Давайте попробуем еще раз!» - молю я. У Калинкина начинается истерика.

Ржет. «Что я говорил?» Ржет. «Кризис среднего возраста? Я не помню». Ржет. «Какая чушь! Я пошутил». Ржет. «Да урод он недоделанный!» Показывает на своего персонажа.

Ничего, камера всё стерпит. Царьков всё запишет. Наташа всё вставит в сюжет.

Пытаюсь выяснить, как все-таки пьяницы и проститутки могут нести людям добро и свет?

- Наташ, ты поосторожнее с проститутками, - просит Царьков, косясь на хозяйку галереи в соседнем помещении.

- Да ладно тебе. – Дальше шепотом. - Про говно-то я молчу!

Пока Царьков записывает Калинкина заводящим патефон, Маликов в коридоре рассказывает мне, что Санёк на третьем курсе из института вдруг исчез. А зимой Данила неожиданно встретил друга на Арбате. Рядом с кучей картин и с шапкой в руке. Калинкин подходил к прохожим и говорил: «Раз уж не хотите покупать картины, дайте хоть денег на краски». Потом он продавал заодно и работы Маликова. Привозил ему, семейному человеку и госслужащему филармонии с зарплатой в 300 р., невиданные по тем временам деньги – 1000 рублей за картины. И скрывался от советских ментов, которые шмонали арбатских за торговлю, оплачиваемую валютой, а в случае чего отбирали картины. В институт он потом возвращался целых два раза. Но так и не закончил.

Уезжаем. Чувствуется, что художник волнуется. Для него наш визит – важное событие, хоть он и пытается это скрыть. Телевизионный сюжет может повлиять на его творческую жизнь и связанные с ней доходы. Конечно, потом он прокрутит в голове все сказанное, и окажется, что говорил все не то и не так, а по-другому было бы лучше и правильнее. Но будет уже поздно. Я искренне переживаю за художников, которым так хочется заниматься любимым делом и при этом покупать жене новые джинсы и духи. А сделать творчество востребованным и доходным - это так тяжело. Я люблю художников и с удовольствием езжу на их выставки. А потом чувствую почти животную необходимость сделать об этих отчаянных борцах за свободу интересный сюжет.

Пока начальство отдыхает,

Нас Демидов проверяет.

То поможет, то обложит,

То в курилке приласкает.

(Из новогодних частушек)

Брожу по коридору телекомпании. Останавливает как всегда не теряющий хладнокровия и деловой хватки Демидов:

- Чо ходишь? Когда напишешь?

- Не знаю, всё очень непросто!

- Что на выставке может быть непросто?

- Понимаешь, это не обычный художник. Это представитель концептуальной живописи в стиле Noname. И он очень своеобразный. Говорит высокопарно и при этом о вещах совершенно эфемерных.

Несколько секунд молчания.

- Я не знаю, как ты будешь писать. Но слово «концептуальный» должно быть самым сложным в твоем тексте, - и Демидов отправляется в курилку.

А я отправляюсь за компьютер.

Галина села в машину, по привычке хлопнув дверью. Мы ж в России, и садимся в русскую машину. Я тоже так сделала, завалившись в первый раз в это одиннадцатое чудо отечественного автопрома. Но Василий умеет объяснить, что впредь закрывать дверь нужно нежно. Потому что дверь захлопывается легко, а Василий в этой машине весь день живет. Замыленные мужчины складывают в ее зад огромные камеры, открывая/закрывая багажник. Измученные лица операторов и радостно-возбужденные журналистов без конца меняются.  Но двери всегда закрываются очень нежно. И тут какая-то Галина, которую мы, собственно, впервые видим (а мы вовсе не настроены быть дружелюбными) подсаживается ко мне на заднее сидение. И от души, ка-ак саданёт!..

- Галина, а у вас машина есть? – приторно-вежливым голосом спрашивает Василий.

- Да. Только она стоит разбитая.

- Вы ее, наверно, дверьми разбили?

Галина то ли не слышит, то ли не догоняет. Я хихикаю рядом как припадочная. Стараюсь взять себя в руки, чтобы не выглядеть в ее глазах совсем уж дурой. Но тут, как назло, навстречу этот мальчик.

- А вот и мой мальчик из школы возвращается.

Василий:

- Мальчика берем?

- Нет, он нам не нужен

Царьков – Василию, тихо: «Не нужен мальчик». Машет рукой – дави нах, типа.

Галина не видит Царькова. Я бьюсь около нее в тихой истерике.

Подъехали к почте. Работаем: Галина оплачивает телефон, Царьков снимает, работницы отделения связи вежливы и улыбчивы.

На обратном пути Галина повествует нам, что сын ее, хоть и в седьмом классе еще, но уже не в меру самостоятельный. На Новый год, пока родители с друзьями глушили водочку под оливье, Саша не терялся. Со своей кралей и еще одним дружбаном, потягивали алкогольные коктейли из алюминиевых банок. За что ему, возможно, слегка и прилетело. 

Возвращаемся домой. Четырехлетняя дочка Галины встречает нас в нарядном голубом платье, с голубыми бантами, накрашенная голубыми тенями. Приготовилась к встрече с телевизионщиками. Наш герой сидит в кресле, смотрит телевизор.

Мама радостно сообщает Саше, что «вызвала телевидение», чтобы наказать его за позорный поступок. Собственно, ничего особенно позорного тот не совершил. Тринадцатилетний мальчик слушал «пикантные истории для взрослых» по телефону (увидел по телевизору номерок, в рекламных паузах между нашими «Новостями»). Два месяца наслаждался томными голосами прекрасных незнакомок. Пока мама, наконец, не обратила внимание, что счет за телефон раза в три превышает допустимые нормы.

Нет, тысячи рублей для любимого сына не сильно жалко (просто он еще маленький, чтоб по таким номерам звонить). Нет, что там рассказывают, Галина не знает (но уверена, что ничего хорошего). На все вопросы папы Саша отвечает: «Позвони - узнаешь».

Саша сниматься категорически не хочет. А также разговаривать с нами. Уй! Как я его понимаю.

Зато мама Галина очень любит поговорить. Она уже рассказала про позорное пятно на биографии сына всем своим знакомым и даже его классной руководительнице. Но этого ей показалось мало. В своих воспитательных мерах решила пойти до конца. Рассказать всей Липецкой области. Или, по крайней мере, той ее части, где показывает наш канал. А мы люди алчные и беспринципные. В глубине души нам Сашу, конечно, жалко. Но где-то очень глубоко.

У мамы- Галины в процессе съемок звонит телефон. Царьков в отношении неожиданных лайфов просто ас. Работает. Я внутренне ликую и торчу. Реплики нашей героини привожу дословно, потому что вставила их в сюжет:

- Ничо не делаю, Тань. Ко мне ТВК приехало, меня снимают на камеру, поняла?

-

- Тань, это не я натворила, а мой сын.

-

- Ты что, дурочка? Истории для взрослых слушал!

-

- Конечно, Тань! Я ж ведь какой человек-то!

Далее слышатся весьма эмоциональные восклицания на том конце провода, после чего Галина обещает Тане перезвонить. Уверена, Таня ждет звонка с нетерпением.

Напоследок записываем интервью с Галиной о моральном облике Саши. По ее мнению, «это ужасно плохо, ужасно». Также выясняем, что про ЭТО, мама с папой ему не рассказывают. Считают, что телевизора и улицы мальчику вполне достаточно для получения сексуального образования. Хотя знать ему о темной стороне любви вообще-то пока рановато.

Саша все это время прячется от камеры, но то и дело заглядывает в комнату, слушает, что говорит мама. Дает советы и поправляет. Смущенным никак не выглядит. Скорее обиженным. Хороший мальчик, упрямый и живой. Телефончик без проблем нам дал опять же.

Прощаемся с Галиной, возвращаемся в город. Меня потянуло на лирику. Никогда не перестану восхищаться этой могучей деревенской душой. Сельские жители - простые и крепкие, как дубовая мебель. Рядом с ними начинаешь ощущать себя никчемной бамбуковой табуреткой.

Царькова тоже пробрало. Начал объяснять мне, что маме просто не хочется, чтобы ее мальчик взрослел. Это подсознательное. И таким образом она пытается оттянуть момент осуществления им своих сокровенных желаний. А то - как бы чего не вышло. Особенно сын из-под контроля.

Но Саша, мля, свое возьмет все равно. Даже наверно скоро. Чувак что надо, я говорила уже.

Вернувшись на базу, подключаем камеру к телефону. Набираю заветный номер. Там приятный женский голос предлагает мне еще два номера: с анекдотами и неприличными анекдотами. На провокации не поддаюсь. Тогда мне сообщают, что сейчас последуют пикантные истории для взрослых, которые обойдутся мне в 9,5 рублей за минуту.

Раз пошла такая пьянка, режь последний огурец! Нажимаю any key и наступает счастье. В виде нескольких минут коллективного ржача. Некая дама удивительно томным голосом начинает рассказывать нам о водителе грузовика, который ехал по грунтовой дороге. Слева была лесополоса, а справа – огуречное поле (все это время голос полон эротизма). На поле этот самый водитель замечает крестьянку, собирающую на карачках огурцы. И прельщается на ее «жирный зад». Мужчина нажимает на тормоз и «плывет через поле по направлению к крестьянке, по дороге сорвав несколько полевых цветов». Подходит поближе и спрашивает: «Вы не подскажете, как проехать в Снегиревский район?» (На слове район, судя по голосу, женщина-диктор кончает). Далее «он уселся рядом на поле, выслушивая объяснения девушки о том, как все-таки проехать. И его пальцы попытались потянуть за длинный конец веревочки, сплетенной в узелок, державшей сарафанчик на плече»…

Я, Царьков и Олька-секретарь в полном ауте. Тут у Ольки, видимо, включается счетчик корпоративных денег, и она просит, закругляться. Так что, чем закончилась встреча водителя и крестьянки, я не знаю.

В «Новостях» послушать кассету сбегаются все. Шеф-редактор заявляет, что нам бы всем поучиться у этой женщины, как говорить (очень уж ему не нравятся наши высокие пионерские голоса).

Да… Пожалуй, тогда ни одна живая душа в Липецке не будет смотреть семичасовой выпуск программы «Сегодня».

P.S. А потом мы поехали с Царьковым на джазовый концерт, но это уже совсем другая история. Потому что все было культурно, а Царьков был злой и мою любовь к искусству не разделял. Он хотел домой - к семье и телевизору. Зал был стремный, джаз был классный, Бутман был томный, негр Ричи Гудс – симпатишный, а Крамер, сука, жёг. Я вытянулась в кресле, закрыла глаза и открыла рот. Великолепное трио взбалтывало для меня музыкальный коктейль и вливало в уста.

P.P.S. Сразу после выхода в эфир этого сюжета началась рекламная пауза. Первым был ролик «Пикантные истории по телефону». Совпаденьице-с.